бизнес журнал

Антон Лубченко

Антон Лубченко

Мой главный критик - это я сам

Опубликовано в региональном выпуске журнала Chief Time Улан-Удэ за июнь-июль 2011 года

Художественный руководитель Государственного Академического театра оперы и балета Республики Бурятия рассказал Chief Time о том, каким должен быть дирижер и что движет вперед российское искусство.

Знакомство с Антоном Лубченко состоялось задолго до нашей реальной встречи. Года четыре назад случайно увидела по телевизору фильм Дмитрия Лавриненко «Человек апреля». Это была документальная лента о непростой судьбе молодого талантливого музыканта и композитора, тогда еще студента Санкт-Петербургской государственной консерватории им. Н.А. Римского-Корсакова. Я не буду пересказывать эту, как мне показалось, очень живую, правдивую и очень искреннюю историю. Сделать это так же сложно, как пересказать музыку, которую пишет Антон. К тому же, при желании можно легко найти этот фильм в интернете, и, как говорится, лучше один раз увидеть. Дело не в этом. Фильм я вспомнила, когда в мае прошлого года Министерство культуры Бурятии вело поиск кандидатов на должность художественного руководителя — главного дирижера театра оперы и балета, и Министерством культуры РФ на нее был рекомендован Антон Лубченко. В октябре 2010 года он подписал контракт на два театральных сезона.

«ОСТОРОЖНО, ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ»

— Как в вашу жизнь вошла музыка?

— Сказать, что я родился с нотной грамотой в крови, было бы неправдой. У меня не было музыкальной семьи. Бабушка, которая воспитывала с раннего детства, — архитектор. В три года она отдала меня в хоровую студию для дошкольников. Я целыми днями все чего-то пел. У меня было любимое развлечение: забирался на стул, брал в руки вилку — мой «микрофон» — и громко кричал: «Выступает народная артистка СССР Алла Пугачева». А еще у нас в прихожей стояло огромное количество картонных коробок (знаете, из-под телевизоров, стиральных машинок, в советское время все собирали, не выбрасывая), по ним я все время барабанил палками, которыми бабушка мешала белье при так называемом «вываривании». Теперь я думаю, что от этого можно было с ума сойти. И бабушка, видимо, решила направить все это в более мирное русло.

В студии мне понравилось. Я выучил ноты. Потом сочинять стал. Играл бабушке каждое свое произведение… Ну как произведение… Сейчас смотрю эти детские бумажки, где и разобрать-то толком ничего нельзя, и думаю, каким надо отличаться героизмом, чтобы все это выслушивать. Но бабушка не только слушала, но и убеждала меня, что музыка — просто шедевр. Говорила это она настолько убедительно, что я верил.

Хотя я не могу сказать, что в то время я мечтал стать музыкантом. На самом деле я ездил на велосипеде, останавливался через каждые десять метров и объявлял: «Осторожно, двери закрываются! Следующая станция — «Таганская». В общем, мечтал стать машинистом московского метрополитена. Эх, не сложилось!

«А ВЫ НОКТЮРН СЫГРАТЬ СМОГЛИ БЫ НА ФЛЕЙТЕ ГАЗОПРОВОДНЫХ ТРУБ?»

— Антон, вы много пишете. Причем музыка разная: фортепианные концерты, «Реквием», «Литургия св. Иоанна Златоуста», оперы, симфонии. Недавно в их число вошла симфония о Штокмановском газоконденсатном месторождении, которое станет основным поставщиком газа для «Северного потока». Месторождение может служить источником вдохновения?

— Можно чему угодно посвятить симфонию. Какая разница, про что писать музыку. Главное — писать ее хорошо. По крайней мере, пытаться делать это хорошо.

Что же касается источников… Вы думаете, Седьмая «Ленинградская» симфония Шостаковича написана в самом деле о блокаде? Всем известно, что основная её часть сочинена была ещё за 6 лет до начала войны! Она о зле, которое есть в нашем мире, тоталитаризме, фашизме, агрессивном отношении к людям и к себе. Вот так же и моя вещь, о которой вы говорите. Она же не называется «Газоконденсатная симфония». Она называется «Индустриальная трилогия России». Сочинение, задача которого запечатлеть, рассказать о мощи нашей страны. И я не вижу в этом ничего конъюнктурного или позорного. Писать о своей стране, о любви к своей Родине — это великая традиция золотого времени расцвета российского искусства. И я рад, что она сейчас возрождается. Я так к этому и относился. Это ведь тема вечная. Взять Торжественную увертюру «1812 год» Чайковского, к примеру: на титульном листе партитуры написано: «1812. Торжественная увертюра для большого оркестра. Сочинил по случаю освящения Храма Спасителя Петр Чайковский». О чем она, об освящении храма и только? Это ведь музыка о нас с вами... Или симфоническая поэма «Встреча Волги с Доном» Сергея Прокофьева. Только ли она о строительстве Волго-Донского канала, по случаю которого была ему заказана лично Сталиным? Конечно, нет. Тоже о России. А сочинение-то получилось бессмертное. Какая там лирическая русская тема замечательная, почти Рахманиновская… Я несколько раз её дирижировал и даже записал на компакт-диск.

Музыка — это абстрактная вещь. И если у тебя есть внутренняя потребность найти в каком-то предмете красоту, то вот надо ее найти и о ней писать. Если не можешь найти, тогда не пиши. Стравинский говорил, что может написать музыку даже к ресторанному меню. Правда, он этого никогда не сделал. Но, я думаю, это просто потому, что ни один ресторан не догадался ему ее заказать.

— Тогда так: музыка может быть коммерческим предприятием?

— Музыка может быть частью коммерческого предприятия, безусловно. Музыка ничего никому не должна, искусство вообще ничего никому не должно. Но если искусство, сочинение, концерт приносит коллективу, музыкантам, автору деньги, я не считаю, это чем-то позорным. Наоборот, это является знаком того, что это кому-то надо. Особенно в наше время, когда у чиновников, а также директоров различных фондов существует дикое желание на чем-нибудь «распилить» финансы, как раз музыка как нельзя более подходит в этом плане. Потому что есть возможность списать огромное количество денег на какую-нибудь симфонию, на что -то такое нематериальное. И ведь совершенно необязательно, что музыка при этом будет плохая! Можно и на качественную музыку потратить деньги, и в закрома «напилить», и искусству помочь. Эта система на самом деле очень здорово двигает все российское искусство. Я глубоко убежден, что именно благодаря ей Россия сейчас, без преувеличения, занимает одну из передовых точек в мире. В Москве все время что-то делается. Это очень просто — люди «сидят» на деньгах, но взять-то их не могут, потому как они государевы. Для того чтобы взять их из ларца, нужно какой-то придумать проект. Ты приносишь этот проект — о, ДА!!! «Какая у вас идея? Прелюдия, поддерживающая соевую культуру в российских регионах? Прекрасно!!! Что мы без сои?! А какой бюджет?! Ах нет, напишите побольше, этого мало.» — «Да вы знаете, мне хватит…» — «Вам-то хватит, а остальным?...» И создаётся пакет документов о том, как важна соя и как важно, чтобы была при этом обязательно была эта прелюдия, впервые в академическом искусстве увековечивающая сою в художественном образе. На нее выделяются соответствующие финансы. Из них половина уходит на откаты, но на вторую половину все-таки пишется прелюдия, и она необязательно должна быть плохая. Это уже вопрос к композитору. И проблема того, кто стоит во главе организации творческого процесса. Если людям, которые стоят у истока денежного, подворачивается не Вася Пупкин какой-нибудь, а талантливый человек — то получается очень интересный проект. Так снимается половина российского кино и ставится половина театральных спектаклей. Да, солидная часть из этого — отвратительная конъюнктура, но ведь есть и замечательные вещи!

Какая разница, про что писать музыку. Главное - писать ее хорошо

А их всегда, во все времена было меньше, чем ширпотреба, на то это и искусство. За сто рублей можно сделать плохую табуретку, а можно хорошую. Но эта система, безусловно, — двигатель. Благодаря этому Москва работающий конвейер, где среди мощного потока песка остаются великолепные жемчужины. И это то, чем мы отличаемся от Европы. Попробуйте на Западе получить госбюджет на проект, где от тебя никто не ждёт никаких «откатов», потому как все получают достойную зарплату. Там же нет такой ситуации как у нас, чтобы человек нес финансовую ответственность за миллионы, а получал 200 евро в месяц.

«Я СЛУШАЛ МУЗЫКУ, СЛЕДЯ ЗА ДИРИЖЕРОМ»

— Почему вы решили стать дирижером?

— Я не решал. Можно сказать, что так вышло. Случайно. Я написал музыку к фильму. Шла запись. Но бюджет фильма был ограничен, оплачивать работу дирижера было нечем. И меня попросили встать за дирижерский пульт оркестра Государственного Эрмитажа. Решил попробовать, тем более что музыканты меня поддержали. Позже я работал с Государственным симфоническим оркестром «Новая Россия», Национальным театром балета Канады в Торонто, камерным оркестром «Новая Финляндия», Академическим симфоническим оркестром Санкт-Петербургской филармонии, оркестром и хором Санкт-Петербургской консерватории, Мариинским театром…

— Дирижер «Новой оперы» Эри Класс утверждает, что когда дирижер приходит работать с новым для него оркестром, контакт между ним и музыкантами должен произойти мгновенно. Буквально все решают первые три минуты. Вы с этим согласны?

— Это правда. Если тебя оркестр невзлюбил с самого начала — он тебя никогда не полюбит. Конечно, потом можно сработаться и притерпеться. Но изначально — как поставишь себя, так и будут к тебе относиться. Когда Евгений Мравинский впервые вышел за пульт прославленного оркестра филармонии, в котором играли еще те зубры, помнящие выступления Чайковского и Малера, — его, начинающего балетного концертмейстера, не очень-то восприняли всерьез. И первый скрипач оркестра смычком стал ему по полу отстукивать темп. Вроде как тот неудобно показывает. Тогда Мравинский просто наступил на этот отнюдь не дешевый смычок. И стало понятно — с ним лучше не шутить. Мне, слава Богу, никто смычком не стучал. В бурятском театре оперы и балета тоже. Здесь «ломать» ничего не пришлось. Да и опыт у меня есть, я ведь работал с достаточно большим количеством коллективов. Самое главное — людей не надо «доставать», не надо их мучить своими долгими разъяснениями и нотациями. Во всем надо знать меру. Просто представить, что это ты сам сидишь в оркестре.

— Правда ли, что дирижер должен обладать некими гипнотическими способностями? Как убедить оркестрантов и зрителей?

— Должна быть харизма. Если ее нет, то никакое образование не поможет. Даже если у тебя фантастические руки. Потому что для дирижера даже не это главное. Главное — уверенность в себе и железная выдержка. Вот, к примеру, как дирижирует Валерий Гергиев? Сколько на него «собак вешали», что у него руки непонятные. Действительно, если посмотреть записи, со стороны это может показаться странным. Но когда сидишь в зале, то ты все понимаешь. Потому что он ведет за собой своей харизмой. И в луче его энергетики ты начинаешь понимать, что он, его глаза, его жесты и даже его лысина — это всё одно целое, которое увлекает тебя за собой до последней ноты исполняемого сочинения. Безусловно, он и через руки это передает. Но руки — вспомогательный материал. Отто Клемперер, знаменитый дирижёр, ученик великого Малера, в старости дирижировал глазами. Конечно, это определенного рода гипноз. Выходит дирижер, смотрит на тебя, ты берешь скрипку и начинаешь играть. И пока он взглядом не отпустит, ты ни о чем другом думать не можешь. Но если в глазах дирижера ничего нет, то можно сколь угодно долго размахивать руками как ветряная мельница, а музыкант даже не поймет, чего от него хотят.

— Важно ли для вас общественное признание?

— Вопрос неоднозначный. Конечно, важно. Но смотря что считать общественным признанием. Нельзя нравиться всем. Никогда. Это нормально. Но, по большому счету, я считаю, что если, уж совсем плохо и никому не нравится, значит, делаешь что-то не то. Я убежден, что любая работа, абсолютно любой продукт требует оценки. Особенно, когда своим творчеством ты рассказываешь о том, как ты видишь этот мир, что ты чувствуешь.

— Насколько болезненно воспринимаете критику?

— Совершенно не болезненно. Мне по большому счёту на неё плевать, потому что самый главный критик — это я сам. Я предпочитаю сам копаться в себе, в своем творчестве. Искать недостатки в своей деятельности, в своей музыке — это необходимая вещь для любого творческого человека. Потому что если человек считает, что все, дальше расти некуда, тогда можно ползти на кладбище и заказывать себе почётную мемориальную доску на стену дома. Есть у меня один знакомый композитор в Питере, который большую часть времени тратит на мучительные сомнения — когда он умрёт, повесят на его дом доску почёта, как Андрею Петрову, или нет. Я предпочитаю тратить эмоции и мысли на другие вещи. Когда человек перестает саморазвиваться, как творец он умирает. Но речь идет именно о САМО-развитии. Я не верю, что кто-то со стороны может дать какой-то адекватный совет.

— А когда говорят, что вы талантливы, смущаетесь?

— Краснею (улыбается). Если похвала идет от людей, чье мнение значимо для меня. Я не стану изображать суперскромность и говорить, что я не знаю, талантливый я человек или нет. Я знаю. Я вообще очень адекватно к себе отношусь — ценю свои прошлые заслуги, достаточно не маленькие для 26 лет, но больше пытаюсь работать на будущие. А все остальное… Я мало об этом задумываюсь. Просто делаю, как считаю нужным. И делаю это искренне и очень честно.



Livejournal
(Нет голосов)


Комментарии:


Ваше имя: 

Введите Ваше сообщение

:








Журнал Chief Time для iOS Журнал Chief Time для Android

 

ht
отзывы о журнале
x
отзывы о журнале
Важной отличительной чертой Chief Time является подход редакции к материалам: они уделяют особое внимание персонам с интересными и нестандартными идеями в работе и своей жизни в целом...

Филипп Кальтенбах, генеральный директор ООО «Индезит РУС»