бизнес журнал

Владимир Гусев

Владимир Гусев

Директор Государственного Русского музея о том, как не превратиться в «сороконожку», о пользе академической гребли, сопричастности к истории, современном искусстве и спасении Малевича от советских комиссаров.

Экспертная комиссия премии «Шеф Года» назвала вас самым публичным руководителем. Каким руководителем вы себя считаете?

Не думаю, что я самый публичный руководитель: публичность – не мое амплуа. 


К тому же я не вписываюсь в стандарты: вот у вас на обложке написано «оптимальный рост директора – 180 сантиметров» (берет со стола сентябрьский номер журнала, улыбается). Вряд ли я занимаюсь сознательным менеджментом, о котором пишут в учебниках, скорее – опираюсь на интуицию.

По характеру я человек, которому важно, чтобы люди становились единомышленниками, а на столе – не скапливались кипы документов. У меня получилось создать такую команду, что мне не приходится вмешиваться в дела заместителей. В этом смысле музей напоминает театр: здесь либо надолго не задерживаются, либо остаются на всю жизнь, так что только ногами вперед выносят.

IMG_7338.JPG

В 1988-м сотрудники сами выбрали вас директором. Не пришлось ли иным из них об этом пожалеть?

К сожалению, власть меняет человека, даже очень маленькая власть. Даже если от тебя один человек зависит, ты уже несвободен. А когда зависит много людей… Я всегда сочувствую и руководителям, и политикам. Власть их меняет, и не всегда к лучшему. Нужно, чтобы сохранилось в тебе что-то человеческое, признание за другим права на ошибку, понимаете? В музее не надо торопиться – его нужно понять. Я видел, как ломались судьбы людей, которые пытались быстро реформировать музей.

IMG_7365.JPG

Должен ли меняться директор вместе со временем? 

К сожалению, да. Я говорю «к сожалению», потому что знаменитая фраза «служенье муз не терпит суеты» сегодня звучит как «служенье муз мертво без суеты». Приходится суетиться, заниматься фандрайзингом, мониторингом, имиджем. Мир меняется так быстро, как никогда прежде, и эта стремительность накапливалась со второй половины XIX века: сначала транспорт, потом – информация, виртуальные технологии. Ежемесячная смена декораций – это очень тяжело. Я родился в другом мире, учился в другой Академии художеств, работал в другом музее, любил другое искусство. И уйду туда, откуда пришел… Ну вот, я уже и забыл, с чего начал (смеется).

IMG_7359.JPG

Весь мир – управление. На каких принципах, на ваш взгляд, оно будет основано завтра?

Есть такой хороший анекдот. Сидят два пожилых футуролога, выпивают. Один другому говорит: «А помнишь, каким прекрасным казалось будущее?». Мир меняется, и будет меняться, но для того чтобы идти вперед, нужно знать свое прошлое, понимать механизмы развития человечества и общества. Ради воспитания чувства сопричастности к истории и существуют музеи. У нас, например, хранится самая большая в мире коллекция русского искусства, отражающая все этапы развития нашей страны.

IMG_7323.JPG

Изменились ли лидеры – управляющие, директора, предприниматели – за последние двадцать лет?

Скажу одно – они появились, и это совершенно новая, обусловленная рынком формация. Хорошо это или плохо? Если двадцать лет назад нельзя было паршивую открытку купить, потому что их не издавали, то сегодня – мы все вынуждены просчитывать рентабельность. Я ищу людей, которые отличают Малевича от Малявина и в то же время – умеют продавать; тех, кто знает историю искусства и вместе с тем хочет быть успешным. Важно, чтобы рынок окончательно не задавил, понимаете? Не превратиться в «сороконожку». Есть стенограмма заседания Государственной Думы дореволюционного созыва. Депутат левой фракции говорит: «Господа, Россия стоит на краю пропасти». А депутат правой парирует: «Опомнитесь, когда Россия не стояла на краю пропасти?»

IMG_7385.JPG

В вашем голосе проскальзывают печальные нотки…

Есть старый анекдот. Париж, начало XX века. Журналист берет интервью у пожилой дамы. Она говорит: «Какое чудесное время – Французская революция!» Журналист: «Мадам, но лилась кровь, лютовала гильотина, люди предавали друг друга…». Дама: «Да, но я была так молода!». Отсюда и сожаление. Я, например, не люблю просить, а зачастую приходится. Но когда видишь, сколько детей посещают музей в каникулы… Так много, что колонны от детских ручек чернеют. Тогда думаешь: «Все – оправдано».

RM_01.jpg

Как вы переступаете через свой характер?

Мой любимый литературный персонаж – Обломов. Я считаю, что самая благородная форма существования – это минимум активности, потому что любая активность наносит чему-либо ущерб. Но с Обломовым во мне борется Штольц, потому что… Я не могу пропустить! Сколько раз зарекался не начинать ничего нового. Но – хочется. Бывает, все надоест. Отлежишься – и снова интересно.

И все-таки – странное сочетание.

В молодости я занимался академической греблей, а в ней гребок столь же важен, как и работа инерции: вынул весло – дал лодке проскользить. Назрели перемены – гребок. Потом скользим, давая отдохнуть и себе, и людям.

IMG_7304.JPG

С отдыхом – понятно, а как с «гребком»?

Главное – увлечь людей, сделать их союзниками. Когда я только стал директором, это было проблемой: сотрудники жили от получки до получки. Современный молодой человек не знает, что такое «получка». Нечто унизительное – «получка», «подачка». А зарплата – вот зарплата. Девяностые, какими бы дикими они ни были, привили чувство хозяина. Стало труднее, но интереснее. Я понял – от меня что-то зависит.

Какие качества вам в себе не нравятся?

Мне очень многое в себе не нравится, потому что я собой часто недоволен, и это, наверное, не очень хорошо. Я недостаточно часто хвалю людей – чаще их ругаю, хотя и понимаю, что это неправильно. Наверное, руководитель должен быть уверенным в себе, но я не доверяю людям, которые утверждают, будто точно знают, куда и как идти. Я всегда все-таки сомневался. Нужно уметь сомневаться, но не останавливаться.

Я стал директором в Перестройку – тогда случился выброс энергии, в результате которого мы получили пятнадцать новых зданий и расширили штат с 500 до 2500. Мраморный дворец, Инженерный замок, Строгановский дворец, Летний и Михайловский сады, павильоны Кордегардии – все это мы мирно отвоевали. Но и «завоевание территорий» стоило вовремя обуздать: как известно, империи распадаются, когда полководцы, увлекаясь, забывают об их содержании.

Как предотвратить «развал империи»?

Я собираюсь открыть новую службу – она будет собирать брендинговые идеи и отвечать за создание благоприятного визуального имиджа музея в регионах и за рубежом. Сам для себя я в называю ее «ММM» – молодой модернизированный музей. Нам многое стоит обновить: от дизайна путеводителей до указателей. Правда, привлечь молодых и образованных на скромную зарплату – это проблема. А избавиться от тех, кто работает из рук вон плохо, с нашими законами, увы, почти невозможно.

Эта служба – ответ на вызов времени?

Все эпохи рано или поздно подходят к концу: времена меняются, а вместе с ними – меняются и условия, под которые подстраивается Русский музей. Кардинально изменилось само искусство, его функция в обществе. Сегодня оно выступает как социальный провокатор и напоминает мне одноразовый шприц: инъекция какой-то идеи – раз! – и уже не разберешь, где там что. Мы видим это по Pussy Riot и группе «Война». Политика это, искусство или некое действие, которое нельзя сохранить? Я уже не успеваю этим заниматься, но отвернуться, сделав вид, что ничего не происходит, – значит смолчать в ответ на вызов времени.

Музеи современного искусства растут как грибы после дождичка. Как вы к ним относитесь?

Я не очень понимаю, что это такое – «музей современного искусства». Вот мы с вами поговорили, а через полчаса – это уже история, правда? Галерея «Третьяковка» была музеем современного искусства, когда Павел Михайлович собирал картины. Но был там и ретроспективный раздел. 

IMG_7313.JPG

Гений и «злодейство» совместимы?

Важно, чтобы, посещая музей, человек понимал: есть современное искусство, которое отвечает его мировоззрению и менталитету, а есть бабушкина антресоль, где хранятся интересные предметы, связанные с историей семьи и общества. Чтобы привлекать молодежь, нам нужно быть креативными, но – не в ущерб своей сущности. Главная задача – собирание и хранение, а «раскачивать лодку», занимаясь исключительно сиюминутным, неверно. Современность должна кипеть вне музейных стен, а музей – отбирать экспонаты, которые отражают дух времени.

Помнится, как раз за увлечение «современностью» Русский музей бурно критиковали. Как вы отвечаете на подобные выпады?

Когда Малевич, Филонов, Кандинский, Родченко и Шагал в начале века создавали свой музей художественной культуры, они перессорились, не сумев решить – чьим работам висеть на первой стенке, а чьим – на второй и третьей. Чтобы разобраться, позвали коммунистов, а те разбираться не стали – прикрыли «современность», и дело с концом. Всю коллекцию авангарда передали Русскому музею, а Казимир Малевич, называвший музеи «кладбищем искусства», обрел приют в нашей подвальной лаборатории. Работал, ходил как профессор в белой шапочке, писал манифесты.

Было время, когда интеллигентный человек не мог сказать, что ему Малевич не нравится, потому что тут же прослыл бы ретроградом жутким. Но за публичное признание в любви к авангарду грозило клеймо – «враг народа». И тогда музей снова спасал. А теперь авангардом уже «объелись»: на него не молятся, с ним – играют. И к Малевичу относятся скорее иронично. 

Так что к критике нам не привыкать.

Русский музей открыл 110 электронных филиалов по всему миру. Как возникла идея их создания?

Когда рухнула система работы с регионами, мы стали искать ей замену – так родилась идея электронных филиалов, к которой сначала музейное сообщество отнеслось крайне скептически. Нам говорили: «Вы создаете электронный суррогат». На самом деле виртуальный музей не подменяет, а дополняет настоящий: посетившие его люди часто приезжают, чтобы увидеть экспонаты «живьем».

IMG_7311.JPG

Один из электронных филиалов находится в Антарктиде. Звучит интригующе, но…

Антарктиду миру подарила Россия – это вклад Беллинсгаузена и Лазарева в Эпоху Великих Географических открытий. Первые рисунки материка сделал Павел Михайлов – его акварели хранятся у нас в Михайловском дворце. Когда полярники с Новолазаревской попросили создать у себя электронный филиал, мы, естественно, согласились. Знаете, как набросились люди? Летом Антарктиду посещают сотни туристов, а зимой там работают станции: восемь российских, рядом – немцы, бельгийцы, индийцы.

Почему было просто не выложить информацию в Сеть?

Пушкин писал бы шариковой ручкой не хуже, чем пером, но назад – хоть почерк тогда и был красивее – уже не вернешься. С новыми технологиями то же самое: в интернете можно найти любую информацию, однако гарантии, что она будет точной, нет. Как-то я случайно услышал разговор двух молодых людей. Один другому говорит: «Что ты на эти курсы поступил? Пойди в метро, да диплом купи!». Если все покупать и скачивать, то здания будут рушиться, а самолеты – падать.

Интернет – глобальное зло или всемирное благо?

Все зависит от того, в каких целях его используешь. Сейчас наступает эпоха Огромной Безграмотности. Впору устраивать ликбез, как после октябрьской революции. Посмотрите на титры любой телепрограммы: какие там жуткие ошибки! Их допустили люди, которые не хотели учиться, – скачивали курсовые из интернета. Иное дело электронный филиал: вы получаете информацию из первых рук, от специалистов, которые жизнь посвятили изучению истории экспонатов. Думаю, что пока некоторые вещи стоит оставить эксклюзивными.

Довольны ли вы результатами их работы?

Удовлетворение – это сигнал. Удовлетворения нет. Я и собой недоволен. Те же электронные филиалы – это эффектно звучит, но и они должны постоянно меняться, потому что постоянно меняются технологии. Мы уже создаем программы в режиме 3D. Технологии задают вектор развития, даже диктуют. Иногда человек становится их рабом, но с этим, видимо, ничего не поделаешь.

А как же ваши прорывные проекты?

В армии нас впервые вывезли на тактику. Мы на лыжах, с автоматами, молодые… Думаем: «Как хорошо! Повеселимся!». А снега навалило – выше пояса! И у нас приказ: бежать по нему до опушки и окопаться. Метров через десять сопротивление снега стало таким, что дальше – хоть стреляй! – с места не тронешься. Так вот, музей – это среда сопротивляющаяся. Она должна сопротивляться. В музее главное – не навредить, не взяться слишком резко. Неслучайно «музейный хранитель» по-французски – это «консерватор». Хранитель традиций.

Интервью Тимофей Кареба, Константин Худяков
Фотографии: Юрий Цой
Материал опубликован в журнале Chief Time#20, октябрь 2012 год

Читайте также:






Livejournal
(Голосов: 6, Рейтинг: 3.83)


Комментарии:


Ваше имя: 

Введите Ваше сообщение

:








Журнал Chief Time для iOS Журнал Chief Time для Android

 

ht
отзывы о журнале
x
отзывы о журнале
Главное, на что реагируют клиенты и партнёры – это большая фотография на обложке журнала «Человек Дела» и заголовок. Фото сделали хорошее. Эффект получился неплохой, многие очень позитивно отреагировали...

Даниил Плитман, Генеральный директор Swed-Mobil (официальный дилер Volvo на Северо-Западе)